where distance […] is a condition of knowledge (F. Moretti)
"Если же мы хотим выйти за пределы канона […], то пристальное чтение нам не подходит. Оно не создано для таких задач, оно создано для решения задач противоположных. […] мы умеем читать тексты, теперь нужно научиться не читать их. Дальнее чтение, для которого расстояние, повторюсь, является условием получения знаний […].»
Годы анализа — анализа, проделанного другими людьми, работа которых синтезируется в систему на одной странице у Валлерстайна. Итак, если мы всерьез воспринимаем эту модель, то изучение мировой литературы должно будет каким-то образом воспроизводить эту «страницу» (то есть эту связь между анализом и синтезом) в области литературы. Однако в таком случае история литературы быстро станет очень непохожей на то, как она выглядит сейчас: это будет история литературы «из вторых рук» — мозаика, состоящая из исследований других людей, без какого-либо непосредственного прочтения текстов. Это не менее амбициозно, чем раньше (мировая литература!), но теперь амбиция прямо пропорциональна расстоянию от текста: чем более амбициозен замысел, тем большим должно быть расстояние.
“Literature scholars should stop reading books, and start counting, graphing, and mapping them instead.”
Литературоведы должны прекратить читать книги и начать считать, визуализировать и картографировать их
«"Я занимаюсь западноевропейской прозой..." Это не совсем так, потому что я занимаюсь лишь канонизованной ее частью, которая составляет меньше 1 процента всей изданной литературы. Опять же, многие читали больше, но дело в том, что у нас есть 30 тысяч британских романов XIX в., или 40, 50, 60 тысяч — никто не знает точно, никто их не читал и никогда не будет читать. А ведь есть еще и французские романы, а также китайские, аргентинские, американские... Это хорошая мысль — читать «больше», но так мы не решим эту проблему».
«<...>почему Конан Дойла выбирают в первую очередь? Почему именно его, а не других? Это мертвая зона экономической модели: событие, запускающее «информационный каскад», непознаваемо. Оно там, оно должно быть там, или рынок не будет вести себя так, как ведет, но это не может быть объяснено. Зрители «открывают, что им нравится», но мы никогда не откроем, почему им это нравится. Они — слепые создатели канона, каким бы он ни был».
«Планета Голливуд» задумывалась как короткий текст, и анализ в ней не очень глубокий. Однако очевидная асимметрия между двумя тенденциями — боевики, распространявшиеся повсюду, и комедии, почти никуда не распространявшиеся, — привлекла мое внимание. В этой статье я объясняю такое различие, с одной стороны, преобладанием сюжета (боевик), а с другой — преобладанием языка (комедия), что является правдой и, по сути, не таким уж и большим открытием: нарратологи уже давно определили, что рассказ состоит из двух отдельных уровней — рассказа и стиля. Однако новизна состоит в прозрачности эмпирического доказательства: сюжет и стиль очевидным образом разделяются в результате перемещения в пространстве (или же отсутствия такового)».
«Основная метаморфоза названий XVIII в. проста: за время жизни двух поколений они становятся намного короче».
Письмо от Х—г—г, эсквайра, одного из лордов опочивальни, к молодому шевалье и единственному человеку из его свиты, сопровождавшему его во время долгого путешествия от Авиньона по Германии и другим местам; содержит множество замечательных и чувствительных происшествий, случившихся с П — в его таинственном странствии. Близкому другу.
(A letter from H—g—g, Esq; One of the Gentlemen of the Bedchamber to the Young Chevalier, And the Only Person of his Retinue that attended him from Avignon, in his late Journey through Germany, and elsewhere)
«Сегодня это звучит странно, но на самом деле краткий пересказ в начале романа имеет смысл: роман — это повествование, а заглавие (в случае с титульным листом можно понять, зачем книге требовалась целая страница для титула) в качестве пересказа было укороченным повествованием — оно представляло основные события истории, персонажей, место действия, концовку. Это имело смысл».
«<...> культурная экосистема изменялась таким образом, что становилась несовместимой с этими принципами: на протяжении XVIII в. количество опубликованных романов в Британии существенно выросло <...>»
«В третьей и особенно в четвертой четверти XVIII в. Monthly и другие журналы стали печатать рецензии на многочисленные новые романы, что сделало заглавия-пересказы в некотором смысле избыточными <...>»
«Кроме того, поскольку количество новых романов продолжало расти, временное окно для представления каждого из них на рынке сузилось, и для названия стало жизненно необходимым быстро и эффективно привлекать внимание публики. Пересказы не были для этого приспособлены. Они хорошо описывали книгу саму по себе, однако, когда дело касалось переполненного рынка, короткие заглавия справлялись лучше — хотя бы потому, что их было легче запомнить».
«Никакой» вампир против неприличной жены
«<...>оказалось, что прилагательное вовсе не уточняет семантическое поле, оно его трансформирует. В комбинации артикль-существительное половина заглавий, описывающих социальный тип, относится к экзотическому трансгрессивному полю — «Факир», «Вампир», «Пожиратель огня»
«Однако стоит только появиться прилагательному, соотношение оказывается прямо противоположным (рис.11): факиры и распутники падают с 50 до 20%, а жены и дочери поднимаются с 16 до 40%: «Неприличная жена», «Брошенная дочь», «Неверный отец», «Братья-соперники», «Посмертно рожденная дочь», «Ложный друг», «Безумный отец»
«Без прилагательных мы находимся в мире приключений, а с прилагательными — в нарушенном домашнем укладе. <...> если в названии присутствует только существительное, то это существительное должно гарантировать интересную историю само по себе, и вампиры, и отцеубийцы в этом случае являются хорошим выбором. Однако когда появляется прилагательное, то даже хорошо знакомые фигуры могут стать чуждыми, превратившись в неверных отцов и посмертно рожденных дочерей».
«<...>героиня приобретала общественное положение, сразу отражающееся в названиях вроде «Джейн Эйр» или «Мэри Бартон». Обратите внимание, как много может быть сделано в коротких заглавиях благодаря небольшим вариациям: одно слово — и образ героини переворачивается на 180 градусов: от частного к публичному. Короткие названия были ограничением, навязанным рынком, да, но ограничение могло также стать замечательной возможностью для литературного воображения: искусство намека, сжатости — в конце концов заглавие становилось тропом».